Лидия ДЛИННЫХ
Фото: архив Татьяны Кучеровой

Русский сын Чукотки. Самым ценным качеством в человеке мастер Николай Кучеров считал смирение. Достиг ли он его?



Каждый мастер оставляет после себя след. он не всегда очевиден, ведь если работы творца еще можно увидеть, потрогать, то как определить то, что каждый созидатель оставляет в душах других людей? 


Лично я – не знаю, но знаю, что в Магадане, в тайге, можно ощутить присутствие Николая Кучерова, талантливого во всем, взрывного и непримиримого, бунтарского склада ума человека, но при этом доброго, сострадающего.

Я не знаю, что Николай не умел делать, наверное, – шить на швейной машинке. И то, лишь потому, что это ремесло ему просто не было близко. Зато был знаком с ковкой, ювелирным делом, создавал сувениры северной тематики, любил рисовать, работать с деревом. А еще любил различные ребусы. Причем ему нравилось не только их разгадывать, но и, наоборот, создавать, тем самым заставляя знакомых годами ломать голову над поиском ответов. Среди таких работ – бутыли с многочисленными стопорами-затворами в единственной крышке. Лишь единицы смогли раскрыть секрет их создания.

Кресты Магадана

Среди тех работ, что долгое время являлись негласной визитной карточкой мастера, всевозможные резные крылечки со славянскими изображениями солнца, тотемы, что стоят возле здания Кинроса, искусная отделка органа, самого молодого духового инструмента такого рода, установленного на Дальнем Востоке. Посмотреть на него можно в магаданском католическом храме. На самом деле, работ, созданных Николаем, великое множество, многое делал на заказ, часть – дарил. Копировать чужое Николай не мог, а в своем творчестве опирался на историю, религию, сказания и былины, в том числе – на сказки Чукотки. Предпочитал до всего доходить своим трудом, методом проб и ошибок, порой долго работая над конечной формой еще не воплощенной в дереве идеи.

Одни работы отражают уровень мастерства Николая Кучерова, другие – глубину его души. Среди последней категории есть и такие, что не блещут обилием деталей, вышедших из-под резца, но несут в себе важный смысл. Такие он создавал часто по велению собственной души, через боль и скорбь, прошедшие сквозь сердце. К таким относятся христианские кресты, установленные как символ памяти о моряках, погибших в волнах Охотоморья, как символ памяти о тех, кто не выжил, пройдя через жернова ГУЛАГа. Может, именно такое острое восприятие отдельных трагических событий привлекло к Николаю и внимание многих магаданских священников. Ведь в храмах нашего небольшого города его работы – не редкость. Для меня среди них особняком стоит образ распятого Христа, глядя на него, кажется, что каждое движение резца по дереву, сделанное мастером, – это не только его личное осознание этой жертвы, но и попытка передать чувства других верующих. Наверное, именно так в творческом человеке воплощается мировая совесть, народная боль и чувство справедливости. Но легко ли ей быть, этой совестью? Легко ли простому смертному пропускать сквозь себя такие сильные эмоции, жить ими, творить через них?

Музей времени

Дом Николая напоминает настоящую экспозицию работ из дерева и металла. Его мастерская, пахнущая свежей стружкой и воском из самодельной натирки, таила в своих недрах многочисленные сокровища: наравне с большими работами в ней можно было найти мелкие поделки из кости и когтей, рукояти ножей, заготовки шкатулок и много других не менее интересных предметов. Каждый предмет в доме и на участке – со своим характером, а порой – и со своей историей. Корабельная рында, привезенная из Одессы, расскажет об одном, а звонкий олений колокольчик поведает истории совершенно другого края. Одни предметы повествуют об истории более чем вековой давности, другие еще помнят становление Советов или застали их распад. Впрочем, все эти предметы нельзя назвать случайными. Все они, в той или иной степени, отражают характер своего владельца.

Профессиональный водитель с полувековым стажем, исколесивший Чукотку и Колыму, захвативший несколько эпох становления и распада страны, впитавший как знания своих предков, так и совершенно других людей, далеких от жаркого юга Украины, но близких ему по духу.

– Он настоящий мастер, признанный людьми, – уверена супруга Николая Татьяна Кучерова. – сам он родом из многодетной семьи. И Господь вдохнул в его руки искру таланта.

Николай признавался, что всему учился сам, не по учебникам, не у наставников из училищ. наверное, именно здесь его выручали его взрывной характер и упрямство. Без них проделать такой творческий путь попросту было бы невозможно. Многое давалось ему свыше не благодаря, а вопреки.

Чайная церемония
по-русски,
 но с чукотским акцентом

– Ну, заходи, братва, рассказывай, что делаешь? – обычно такой фразой меня встречал на пороге своего дома Николай. Пока его супруга собирала на стол, доставала чашки к чаю, мы начинали неспешный разговор. Как неспешный? Я – тараторила, пытаясь за краткий срок выдать все интересное, Николай внимательно слушал, вставляя свои немногословные комментарии. Зачастую – ироничные, но ни в коем случае не обидные. Постепенно я замедлялась, а сам разговор плавно переходил к теме Чукотки, аборигенных жителей, истории нашей страны, о которой мой собеседник многое знал еще от своих дедов, он знал и рассказывал то, что не найдешь ни в одном современном учебнике – о людях, сложностях взаимоотношений, трудностях их быта, менталитете. Неудивительно, что для многих из северных жителей он в итоге стал своим.

Обычно все наши посиделки проходили у костра, за чаем, только со снегом мы перебирались в дом. Специально для меня Николай растапливал самовар и рассказывал интересные факты из своего детства, связанные с латунным предметом обихода. Именно благодаря ему я впервые увидела весь процесс работы настоящего дровяного самовара. Мне нравилось, что нам обоим претили грядки и мы могли часами говорить про различные травы и чаи, традиции их сбора и заготовки. А потому я с завидным постоянством притаскивала различные дикоросы и пряные травы, делилась рецептами салатов из дикоросов или же записывала со слов Николая те, которые мне ранее не попадались. Он же поделился со мной рецептом заготовки молодых стланиковых шишек, который возник еще во времена Дальстроя и спас от цинги не одного человека. Теперь этот рецепт вошел в обиход не только моей семьи, но и моих друзей. Тогда же, за чайными посиделками, он делился особенностями своего промысла, его открытость всегда подкупала. Не было ни одного, как сейчас скажут, «лайфхака», который бы мастер утаил от своих собеседников. По этой же причине мы могли совместно разрабатывать новые рецепты натирок для древесины, думая, как добиться от дерева нужной фактуры и цвета.

Идет охота на волков

В доме Николая множество охотничьих трофеев, а сам он в годы жизни на Чукотке неоднократно ходил на охоту, участвовал в отстреле волчьих стай, что нападали на домашних оленей, добывал медведя и других хищников, морзверя, другую дичь. При этом самостоятельно выделывал шкуры, создавал из них сувениры, порой нестандартные. Среди тех, что притянули мой взгляд – сувенирный колчан из ласты нерпы, отделанный деревянной резной окантовкой. По мне, он прекрасно бы сгодился бы за женскую сумочку. Но для Николая такие поделки были своего рода баловством, проверкой своих сил и возможностей. Ведь очень многие приемы обработки дерева, шкур он открывал самостоятельно, с опорой на свое упрямство и постоянные эксперименты.

Для него настоящую ценность представляло совершенно другое. Сама природа, жители леса, их повадки и нравы. Медведей наравне с волками почитал за их силу, отмечая, что эти звери по натуре своей – одиночки, а чтобы жить одному важно быть и мудрым и обладать крепкой волей, характером.

– Я столько медведей за свою жизнь убил, что и вспоминать тошно, молод был, глуп. Теперь о многом сожалею. Даже с батюшкой об этом говорил, каялся. Знаешь, человеческая жадность… ее границы порой непостижимы. Вот, казалось бы, что сложного стрелять по волкам с вертолета? Ничего. Вот и бьешь их пачками. Да только потом тебе надо спрыгнуть с борта, добраться до убитых зверей и притащить их туши на приемный пункт, чтобы получить оплату за свою работу. Идешь по целине, уже взмок весь, обессилел, а тебе еще идти и идти, и груз «трофеев» за собой тащить. Вот тогда и начинаешь понимать, что такое умеренность.



Перед лицом смерти

– Доводилось мне и при смерти оказаться однажды. Но, правда, не на охоте. Пошли мы с приятелями на зимнюю рыбалку. Они чуть впереди меня встали, а я расположился за их спинами. Пробурил лунку, только лед с бура сбил, как льдина подо мной треснула и я оказался в воде. Она ледяная, аж дыхание перехватило, позвать на помощь не могу, а друзьям-то и невдомек, что произошло, – шума никакого и не было. Меня течением под лед утягивает, я пальцами в кромку впился, до крови, понимаю, выбраться не могу, и через пару секунд меня стихия утянет. И так мне жутко стало, что у меня сил хватило нечеловеческий вопль издать. Его-то товарищи и услышали. Подскочили, бросились мне на выручку. Вытащить не могут, течение их перебарывает. Смекнули, что своими силами не справятся. Накинули на меня петлю, Сашка завел буран, им из полыньи и выдернул, так меня тогда спасли.

– Я порой, когда на свою жизнь оглядываюсь, и сам многому не верю, сам себе говорю: «да врешь ты все». А ведь нет, – действительно все так.

Омолон

«Я с самого детства чувствовал себя в своих краях чужим, моя земля – Чукотка», – как-то признался в разговоре Николай, отмечая, что его душа навсегда связана с Омолоном, его он считал не только географическим центром Чукотки, но и ее сердцем. Именно он стал его настоящей родиной, именно туда его постоянно тянуло.

Именно здесь он познакомился с Антониной Кымытваль, узнал особенности быта и образа жизни аборигенов, которыми северные люди не особо стремились делиться с приезжими, все-таки советская власть прошлась не только по судьбам тех, кто не по своей воле оказался на Колыме, она растоптала и семейный уклад большинства коренных представителей Северо-Востока. Чукчей Николай всегда ценил за житейскую мудрость и мог часами рассказывать о том, чему научился у их народа.

Это от него я услышала фразу «Поспешай, но медленно», ставшую впоследствии моим девизом житейской мудрости. Ее он тоже почерпнул у северных людей, отмечая, что любому трудному физическому действу предшествовала выверенная пауза. По его словам, именно поэтому на Чукотке так ценился чай, – он и стал неким олицетворением этой передышки перед серьезным марш-броском. Чай Николай также привык заваривать по-чукотски. В его доме заварнику место было только на полке. Чай мы распивали, предварительно заварив его прямо в чашках.

– Не, Лид, я – чукча, – любил говорить Николай, беря щепоть чая и засыпая его в чашку. – Там моя родина, я уже два десятилетия в Магадане, а скучаю по Чукотке. Ты бы видела, как прекрасна в период цветения тундра, какая она красивая, аж сердце щемит.

Как это ни странно, но Николаю удалось органично объединить истоки родной, русской культуры (себя он считал именно русским, поясняя, что родился он не в той стране, что сейчас именуется Украиной, а в Малороссии) и чукотской. Какие-то присказки, поверья, традиции, обычаи он не просто перенял у северных людей, он их действительно считал своими, родными, единственно верными.

– У чукчей не принято ругаться, особенно ссориться с малознакомыми людьми, – рассказывал во время одной из совместных посиделок у самовара Николай. – Но если ты уж совсем оказался кому-то неприятен, то можешь нарваться на фразу, мол, иди отсюда, от тебя смердит как от росомахи. Чтобы ты понимала, амбрэ у ее пахучих желез, наверное, сродни вони скунса. Я однажды при выделке зверя умудрился ножом зацепить эту железу. Так потому недели две руки от этой вони отмыть не мог. Ни кислота, ни щелочи, ни керосин, – ничто не помогало, кожу на руках спалил разной химией, а запах так и не вывел. Так что считай, это самое страшное ругательство из всех, что я слышал.

Я помню
 тот Ванинский порт…

Часто, приходя в гости, я заставала Николая за перебором старых аудиозаписей, в один из таких моментов он искал специально для меня запись песни «Ванинский порт» в испольнении Владимира Высоцкого, – он часто цитировал строчки из его песен по памяти. Послушали, помолчали, а затем он начал рассказ.

– Я тогда уже на Чукотке жил. До сих пор помню, как я зашел в местное заведение общепита. Там – народу! Работяги, промысловики. И вдруг заходит мужичонка, такой неказистый, невзрачный, щуплый. Резко разговоры стихли, дюжие хлопцы со своих стульев повскакивали, место ему уступают, норовят уважить, – каждый за свой стол просит его присесть и спеть. А он скромный такой, по поводу такого внимания и не кичится вовсе. Прошел тихонько, присел, накатил рюмку и запел: «Я помню тот ванинский порт». Лида, так за душу его голос брал, передать тебе не могу, я дышать не мог от тех эмоций, от той боли, что он в каждое слово вложил. Такого исполнения я больше никогда не слышал.

В силу своей основной работы Николай исколесил колымскую трассу вдоль и поперек, и сложно найти на ней те ответвления, дорожки, по которым он не мотался хоть раз. А потому и о гулаговской части истории нашего края он знает много, видел следы той трагедии своими глазами. Видел и не мог пройти мимо. В его творчестве и этот период нашел свое воплощение. Он делал небольшие скульптуры из колючей проволоки лагерей, гвоздей со старых рудников, где трудились и умирали зэки, прострелянных фрагментов строений, так он создавал свою Колымскую Голгофу, надеясь, что память о тех событиях не будет утеряна в угоду современной конъюктуре.

Корни рода

Родных дедушек Николай не застал, всех прибрала Костлявая задолго до его появления на свет, зато помнил прадеда Кузьму, что жил на другом хуторе. Он был казаком и вселял в детвору настоящий трепет.

– Прадед, когда к нашему селу подходил, снимал с плеча хромовые сапоги, обувал их, натягивал посильнее на лицо картуз, хоть как-то пряча шрам от шашки, и с горделивой осанкой шел в сторону первых домов. Я никогда не слышал, как он повышал голос, – он всегда говорил очень тихо, спокойно. Но даже мой отец-фронтовик, дважды сбежавший из фашисткого плена и дошедший до Берлина, – как-то весь собирался, внимательно его слушая. У нас ведь старшим перечить не принято было вовсе. Ты что? Я даже представить себе не могу, чтобы кто-то из моих братьев или сестра на родителей голос бы повысили. Такого просто быть не могло!

Зато тогда, еще мальцом, я слушал разговоры старших о Малороссии, об истории нашего государства. Тогда, конечно, ничего не понимал из их слов, а теперь жалею, что мало кто еще вслушивался в их речи. Наверное, когда реальные факты стираются из памяти людской и переписывается история.

«Порка» за рисование

– Я так рисовать любил в детстве, ты что?! – часто рассказывал Николай, когда мне доводилось полистать папки с его эскизами и фотоснимки с работами. – Тогда-то и бумаги не было, хорошо, если кусок старых обоев достанется, считай, уже богач. Так я на стенах рисовал, ох и влетало мне за это от мамы и бати. Отец мой работал много: я еще сплю, он уже на работу ушел, я лег спать по вечеру, он еще не пришел. Наверное, потому он все опасался, что из меня шпана какая вырастет. До сих пор помню, как он меня учил играть на балалайке. Для меня он виртуозным музыкантом был, так играл, так играл! А у меня пальцы, что сосиски, на струны ну никак не ложатся. А один раз я решил как скрипачи сыграть. Да только смычка-то у меня не было. Взял напильник и давай им по струнам елозить. А тут батя как раз в дом заходит… с тех пор воспитывать во мне музыканта он больше не пробовал, а к балалайке вообще подходить запретил. Но и моего стремления к рисованию тогда так и не поддержал. А меня хлебом не корми, дай что-нибудь нарисовать.

Я как-то подростком написал даже в газету о том, что хочу на художника учиться, – в Красном на Волге, самом знаменитом училище для прикладников, написал да и забыл. А тут письмо приходит, мол, Николай, готовы вас принять в училище, собирайтесь, езжайте. Я тогда даже посчитал, сколько денег на поездку нужно:
52 рубля 76 копеек. Я к отцу, мол, пап, помоги. А он мне в ответ: «сынок, да как же я тебя отправлю? Денег даже на билет нет?» Я ему, мол, зайцем на поезде проскочу, только отпусти. А он мне: «А жить-то на что будешь?» В итоге так я и не поехал учиться, хотя грезил об этом денно и нощно. Зато служить мне довелось в Германии. Там-то я себе во время увольнительных и карандаши хорошие купил, и бумагу, и краски. Да еще и во время службы постоянно привлекался как художник-оформитель. До сих пор помню, домой вернулся, на печной стенке картину нарисовал, так отец потом все соседей в дом водил, мол, вон мой Колька что умеет. У меня тогда такая гордость была.

Свою художественную деятельность Николай продолжил в последующем на Чукотке, там же освоил охотничье дело, там же начал создавать сувенирную продукцию, которая в советские годы пользовалась большим спросом.

– Я постепенно себе в Омолоне такую огромную мастерскую соорудил… да все там так и осталось, даже передать ее оказалось некому. Сейчас, наверное, и не осталось от нее ничего, – часто во время наших посиделок сокрушался Николай. Та, что у меня здесь, и десятой части прежней не стоит.

Жизнь после Чукотки

– Я сначала пробовал на Украину вернуться, в Кабанье (это родное село Николая (прим. авт.), да только не смог я там ужиться, мне и раньше там тяжко было, а после Чукотки совсем все чужое стало, не мое, – сетует Николай, потягивая густой чай из кружки. В итоге решил перебраться поближе к Чукотке, но туда, где все же больше благ цивилизации. Так он и очутился на Колыме.

В Магадане встал остро вопрос, а где же себя применить помимо шоферского дела, ведь им душу не успокоить. Да и вообще, как обустроиться на новом месте?

– Здесь меня Антонина Кымытваль выручила. Мы ее Бабой звали, а мужа ее – Ивана Занорина – Дедом. Уж как-то так еще на Чукотке повелось. Собственно, это она мне и помогла и нишу свою найти, и семью сюда перевезти, – делится воспоминаниями Николай. – Смотрю, в Магадане художников – пруд пруди, зачем нужен еще один? Решил вплотную на резьбе по дереву остановиться, им тогда здесь занимались единицы. Да и сейчас, впрочем, тоже. А опыт у меня был, я на Чукотке много по дереву резал.

Так к Николаю резко пришла известность, слух о нем быстро распространило сарафанное радио. Потекли заказы, появились новые знакомства и… зависть.

– Ты знаешь, однажды меня даже похоронили, признался как-то Николай. – Представляешь? Я очень часто пересекался с магаданскими, поэтами и писателями, а заодно и художниками, хотя сам в Союзе художников не состоял. А тут как-то резко образовалось нездоровое затишье, – никто не звонит, не приходит в гости. Призадумался, как так? И выясняю, что я, оказывается, мертв. Удивился, решил сходить в штаб наших художников. Прихожу, а они за упокой моей души стаканы поднимают. Так они с этими стаканами в руках и замерли. Кто конкретно этот слух распространил, я так и не стал узнавать, но осадок на всю жизнь остался.

Обычно, такого рода истории Николай всегда заканчивал одним напутствием:

– Лида, как учат мудрые старцы, главное – это смирение. Так что принимай все смиренно.

Знаю, что самому ему следовать этому совету было очень сложно, слишком много в нем было человеческой боли, что съедала его изнутри. Наверное, потому он и меня всячески пытался оградить от такой участи. А для меня в такие моменты оживали страницы Булгаковской «Мастера и Маргариты». Не исключено, что многим творческим людям их таланту в качестве дара сопутствует и проклятие в виде слишком сильных эмоций и библейских страстей.

P.S.

Второй месяц, как Николая Ефремовича Кучерова не стало. Не стало в физическом плане, теперь к нему не прийти в гости, не поговорить, не посмотреть в его лучистые глаза, где смешинки соседствуют с житейской мудростью, но я вижу его в лесу. Вижу, когда собираю фантастические коряги или засматриваюсь на ствол поваленного дерева, глажу узор на его стволе и понимаю, с Николаем бы мы нашли этому творению природы применение в столь величественном посмертии. Вижу Николая в его друзьях, в тех, кто как и он любил лес и живет лесом. Для меня его след слишком яркий, чтобы от него можно было отвернуться или вычеркнуть из своей жизни. И я знаю, что таких людей – что несут в себе отпечаток его души – много, по мне – именно так выглядит понятие вечности для такой странной и необъяснимой субстанции, как душа.



Сетевое издание «Вечерний Магадан». Регистрационный номер ФС77-73952 присвоен Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) 12.10.2018. Главный редактор Наталья Альбертовна Мифтахутдинова. Учредитель: муниципальное автономное учреждение города Магадана «Медиахолдинг «Вечерний Магадан».

 Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с письменного согласия редакции.
Редакция не несет ответственности за материалы, размещенные пользователями.

Порядок обработки персональных данных на сайте.

Электронный адрес evenmag@citylink.ru 

Телефоны: главный редактор - 620478, приемная - 627412 

СДЕЛАЛ AIGER