Вечерний Магадан

Елена Гоголева: «С Александром Бирюковым ушел ХХ век». Об оттепели, молодости в Москве и дружбе с писателем

Елена Михайловна Гоголева 1946 г. р. – педагог, филолог, поэт. Представитель одной из самых уважаемых педагогических династий в Магадане. Просветитель по профессии и по убеждению. Большой популярностью пользуются ее лекции «Читаем вместе» в Областной научной универсальной библиотеке им. А. С. Пушкина. Автор поэтического сборника «В сознании минутной силы…».

В первой лекции цикла «Писатели Дальнего Востока» филолог Елена Гоголева вспоминает об оттепели, молодости в Москве и дружбе с Александром Бирюковым.

Я очень рада, что сегодня у нас будет разговор об Александре Михайловиче Бирюкове, потому что в моей биографии он сыграл большую роль. Я много лет знала его и, более того, так случилось, что я была знакома со всей его семьей. С его супругой я работала в нашем тогда еще педагогическом институте. Она была единственным человеком, который работал там с первого дня его перехода от училища к институту.

Они двое – это классическая Московская интеллигенция, приехавшая в Магадан. Это были выпускники МГУ, люди с такой комсомольской биографией, о которой не стыдно говорить через многие десятилетия. У Александра Михайловича история была связана с Колымой, так как его отца незаслуженно репрессировали. Сложность всего этого: МГУ, Москва, Колыма в биографии семьи – все это вместе рождало глубинный интерес и к нашей территории, и к истории Отечества. Интерес к не очень светлым пятнам этой истории. Значительно позже, когда можно было иметь доступ к архивам, Александр Михайлович много времени проводил в открывшихся архивах НКВД.

Хотя образование у него было юридическое, в нем была как журналистская, так и архивистско-историческая жилка. Это был человек широкой эрудиции. Последнее десятилетие предметом его жизни были политические судьбы нашей страны. Помню, я принесла ему на такой «суд» свои собственные стихи, а он тогда заинтересовался именно теми, на мой взгляд, не самыми удачными, где речь шла о моем собственном репрессированном деде, который погиб здесь в Сусуманском лагере. И вот эта близость и общность биографий объединяла нас. Я помню его квартиру с огромнейшей библиотекой. Книги стояли не просто по периметру комнаты, но и продольно, и поперечно, потому что полки уже провисали под тяжестью книг, журналов, перепечаток. Он жил в этой комнате, он был человеком книжным, библиотечным, человеком, который внимательно и с интересом читает как отечественную, так и зарубежную литературу.

Собственное мнение, ироничный взгляд, иногда сарказм. Он не был государственным работником, деятелем. Хотя, конечно, общественную работу все-таки вел, но это всякий литератор делал. Не сразу, наверное, в нем сформировалась эта идея стать профессиональным писателем. Постепенно, получив одобрение от знающих, что такое литература, он стал писать. Мне больше всего были интересны работы где так или иначе сквозил Магадан и Чукотка. У нас был сборник, посвященный Александру Михайловичу, «История одной командировки» (16+). Это личные впечатления о Чукотке, о людях, типе людей. Здесь умещалось все: и доброжелательное отношение к коренным жителям, доброжелательное, но не подлизывающееся, не комплиментарное. У него не было комплиментарности, если он видел, что это несимпатично, он об этом писал. Но глубокий человеческий интерес к типу личности северного человека у него был.

Он не очень хорошо топографически знал Магадан. Он просто мало гулял по его улицам. Когда он писал про улицу Чубарова, где проживает его герой, он у многих спрашивал, какими путями они подходят, где какой транспорт ходит и где какие стоят дома. Он был сторонником все-таки надежной фактуры. Я думаю, в этом сказалось его юридическое образование. Последние десятилетие он проводил в архивах, и первые публикации репрессированных литераторов, например, и государственных деятелей – все это предложил Александр Михайлович.

У них есть сын – Саша Бирюков. Он живет в Великобритании, но учился здесь, и более того, он на одном этапе был и моим учеником, когда завершал школьное обучение в Северном гуманитарном лицее, директором которого была моя мама, Вера Ефимовна Гоголева. Это было нестандартное учебное заведение, в нем было много свободы. Время было – начало 90-х, когда все еще не было зарежимленным министерством просвещения и образования, к которому я очень скептически отношусь. Это были дети, которые не выдержали затхлый запах советской школы и пришли к нам, чтобы быть более свободными. Свободными не в смысле разгульности, а свободными в мысли, свободными в споре и выражении своих мыслей. Это тоже дух семьи, дух Людмилы Павловны и Александра Михайловича. Это очень важно и интересно – рассматривать его как личность прежде всего семейную, так как они освещали друг друга, помогали друг другу, это был один культурно-общий исторический бульон, в котором они создавали свою жизнь.

Я помню и грустные вещи. Помню, когда мы прощались с ним, помню эту панихиду. Для меня, не могу дословно вспомнить свои слова среди тех, кто говорил надгробное слово, но я помню, что я понимала, что с ним уходит 20-ый век и начинается совершенно другая эпоха. Александр Бирюков и Людмила Павловна – это люди очень сложного века, когда было и очарование революционное, и разочарование о революционном, и советское детство – пионерское, комсомольское. И опять-таки критическое отношение к этому. Это люди, которые и в своем художественном стиле и в повседневной жизни стремились мыслить объективно и логически, не приукрашивать то, что было. Но и не зачеркивать то, что получалось хорошо. Незаурядная семья, поэтому мне бы хотелось, чтобы современный молодой читатель взял любую из его книжек, потому что там есть и немного такая романтически-любовная история, когда письма пишутся, и завязывается это романтическое отношение.

Я назвала бы его человеком оттепели. Вам сейчас не очень понятно, что это такое, а для меня 60-е годы – это время, когда я начала учиться в вузе. Я тоже окончила Московский вуз. Этот период, когда из подвалов, тайников, архивов, запасников вынимались произведения того же Пастернака или, скажем, Мандельштама, которого до 70-х годов и не печатали, Гумилева. Люди у себя на московской почве к этому приобщились, они были первыми носителями этого политического потепленья, которое сказалось на культурной жизни.

Простой, сердечный, доброжелательный, никакого буржуазного налета в их квартире не было, и это было видно в произведениях. Зато многие ссылки, полунамеки и прочее мне в нем очень близки, у нас было хоть и разная по времени, но близкая московская студенческая юность. Я узнавала те же ссылки, аллюзии и черточки, что было характерно для моих студенческих лет. Наверное, для меня это более личная история, чем для многих читателей. Но сейчас, когда принято больше любить Петербург, я вынуждена сказать, что наиболее оттепельным городом была Москва.

Все фразы насчет Петербурга о том, что он культурная столица России, приемлю, это нормально, но оттепель – это Московское состояние.

Фактически можно брать с полки любую книгу и открывать ее наугад. Я открыла сейчас «Длинные дни в начале лета» (16+). Там описана обстановка, ничего в ней выдающегося, но это то, что понятно и близко людям, жившим в то время. Когда-то Г. Флобер сказал: «Наблюдайте же оттенки, только в них заключена истина». Здесь упоминается фильм «Ночи Кабирии» (18+), знаменитый фильм Ф. Феллини. Тогда это было совершенно новое слово. И когда читаешь, что герой цитирует это и опирается на это, ты психологически понимаешь, что за человек перед вами, человек какой культуры. Здесь, конечно, топография имеет значение. Упоминаются улицы, переулки, это тоже детали той жизни, что утрачена сейчас. Например, он упоминает улицу Герцена. Сейчас она вернула свое старое название, это улица Никитская, улица, которая идет к Кремлю и на которой стоит театр Маяковского, на которой были замечательные кафе, кинотеатр повторного фильма. Сейчас нет такого кинотеатра. Была там шашлычная. Помню, я там сидела, когда за соседним столиком сидел Евгений Евстигнеев. Мы могли прийти в такую шашлычную и увидеть цвет театральной интеллигенции Москвы.

И это все крупинки того быта, которые формировали мышление, мироощущение. Мне просто очень дорого, что я ловлю детали. На любой странице можно найти такую деталь. Оформляется на работу. Куда, как? Как это делается? Технически сейчас это совсем другое, понимаешь, какая проблема стоит перед молодым человеком. Или скажем называются квартиры, что в квартирах? Это утраченный быт. Конечно, слово «хрущевка» еще звучит, но не знаю, много ли людей, которые смогут отличить хрущевку от сталинки.

Они обсуждают, что делать, что поесть, и в это время звучит песня «А ты улетающий вдаль самолет». Все, мне больше ничего не нужно, понятно, что это за время, песни и настроение. Любая старая книга – кладезь аллюзий, отсылок к аромату эпохи, атмосфере эпохи, и для меня это очень московский человек, хорошо видящий плюсы и минусы, видящий, где бедность и где богатство.

Не подумайте, что мы не кутили. В Прибалтику ездили отдыхать. Это была норма, потому что целое оттепельное поколение обязательно ехало в Прибалтику, потому что для нас это было вариантом Европы.

У Василия Павловича Аксенова было произведение «Звездный билет». И куда едет эта молодая компания? Она едет в Прибалтику. Потому что считалось, что шахтер или рабочий отдыхает в Сочи. А интеллигент или студент едет в Прибалтику. Это такой штришок, который сразу показывает, из какого социального слоя человек. Какая у него в это смысле дорога, потому что в любой компании у вас должна срабатывать система «свой-чужой».

С большой буквы написано «Наташа поехала на Выставку». Ежу понятно, что речь идет о ВДНХ. Сейчас так не говорят. Но, действительно, на ВДНХ едут на метро. Все абсолютно понимали, что там увидят и что там будет происходить, и какие впечатления можно получить.

Предъявить билет контролерше – это тоже старая проблема. Штрафовали нас за эти билеты. Проехаться бесплатно – это для студента вообще признак достоинства. Я один раз в студенческие годы поспорила со своим приятелем, сидя компанией за столом, что мы бесплатно съездим в Петербург. Мы встали из-за стола, поехали на ленинградский вокзал и съездили в Петербург. Тогда нас еще сняли с поезда, а мы слезли и залезли в другой вагон. На обратном пути мы совершенно нахально сели, сразу прошли несколько вагонов, заходили в один вагон, а выходили из другого, и выиграли пари.

Важное достижение Бирюкова

Святополк-Мирский, замечательный русский литератор, который написал блестящий монографический учебник истории русской литературы от начала и до конца в одной книге, и написано это было для английского читателя, потому что Святополк-Мирский в то время жил не у нас и был из очень хорошей семьи. И Бирюков помог: вышел на людей, которые помогли ему напечатать, с отсылкой к этой книге, скорректировал переводы. И этот проект вышел впервые в Магадане. Книга Святополка-Мирского вышла в Магадане, я бы сказала, что в жалкой обложке. Облезлая желтая книжка, но это блистательный труд прекрасного русского литератора по русской литературе по 25-ый год.

Александр Михайлович – человек, вернувший России этот труд. После этого магаданцы были первыми читателями, потом уже данный труд переиздали, и эта работа существует в столичном варианте. Но первыми были мы. И эта книга стоит в библиотеке, и она тоже часть его облика.

У Бирюкова было литературное чутье. Да, он не всех любил, понятное дело, бывал резок, и сейчас есть его критики. Но чутье литературное у него было очень высокое. Поэтому для меня он крупная и очень важная фигура, сейчас, правда, больше историческая.

Александр Бирюков – это многогранная фигура. Это замечательная смесь: семья репрессированного человека, который руководил заводом (его отец), это семья московского студента, это насквозь московский интеллигентский дух, врожденная филологичность, которая должна была через его юридическую профессию превратиться в художественные тексты.

В Александре Михайловиче я очень любила бережность к деталям. То, что он писал – соответствовало эпохе. Касалось это одежды или других вещей. Он не пытался советскую эпоху описать раем небесным, она не была такой. Но он не пытался налить туда только смолу, потому что это тоже было бы враньем. И вот это движение, где тут анекдот, тут выстрел, тут лагерь, тут университетская жизнь. Вот так жизнь намешана, и он стремился это передать.

Мне кажется, привлечь внимание к творчеству Александра Михайловича можно двумя способами. Первый, наиболее продвинутый, это посоветовать взять с полки и почитать. Может, не все тебе подойдет, но что-то тебя заинтересует, и ты составишь личное впечатление. Второй путь: нужно читать людям фрагменты и разбирать их. По радио, телевидению. Кто-то услышит в них что-то для себя. Раньше же были такие литературные чтения в Магадане. Прекрасными голосами наших дикторов, которых сейчас уже многих нет в живых, читались прекрасные книги. И это влияло на магаданцев.

Автор:

ведущие подкаста «Ваши уши» (16+) Дмитрий Андреев и Арсений Гарипов

Фото: